СергийAlёna. Об увиденном нами. Десногорск. (kirlish) wrote,
СергийAlёna. Об увиденном нами. Десногорск.
kirlish

Таруса. Град на Оке. 7.08.2017 г.

   Талантливейшие люди посвящали этому месту слова, которые теперь с нами. И в этой поездке мы пытались увидеть Тарусу со стороны потаённых тропок и встреч с обычными людьми. Таруса продолжает пленять и одновременно дарить тихую радость и слёзы расставания с ней. Мы покажем её красоту и красоту, подаренную ей и нам многими очень талантливыми людьми.
    Говорят, что в 964 году князь Святослав Игоревич, проплывая по Оке в сторону хазар, с которыми надумал воевать, увидел на берегу некое селение дивной красоты. "Что это за народ?" - спросил любознательный князь. "То Русь!" -  с гордостью ответили ему с берега. С тех пор местечко поименовали Торусой, только в XX веке поменяв «о» на «а».

   Одному швейцарскому столяру предложили приехать в Тарусу и немного поработать. Он приехал, поработал и остался. Сейчас Йорг Дусс считает себя главным экспертом по части того, что называется русским народом. Его фонд «Радуга Тарусская» взял на себя ответственность за жизнь и благополучие большей части местных пенсионеров. Йорг кормит, поит голодных, пристраивает бездомных, организует местных мальчишек заниматься спортом. И получает от этого радость, какую, как он полагает, в Европе уже получить негде. Эта история - чистая правда.

   На южной окраине Тарусы, где теперь улица Карла Маркса, лет сорок тому назад прижималась к земле ветхая избушка. В ней жил Миша Ефремов - будущий герой гражданской и Великой Отечественной войн. Вместе с другими мальчишками со своей улицы он каждое утро спускался с горы к деревянному дому у земляного моста, где до Октябрьской революции помещалось трехклассное приходское училище. Летом мальчик часами ловил на реке Тарусе раков, а зимой во главе ватаги ребят совершал увлекательные походы по заснеженным окрестным полям и лесам на самодельных лыжах. Михаил Григорьевич Ефремов стал талантливым военноначальником. Именно ему было поручено командовать 33 армией в самое тяжелое время обороны Москвы.Он возглавил одно из первых наступлений, и под его руководством были освобождены Наро-Фоминск, Боровск и Верея. В начале 1942 года измотанная и обескровленная 33 армия получила внезапный приказ наступать на Вязьму. Стратегические просчеты высшего руководства, изнурительные бои, нехватка продовольствия и практически полное отсутствие боеприпасов привели к окружению. Поняв катастрофичность положения, Сталин прислал за М.Г. Ефремовым личный самолёт. Генерал отказался покидать своих солдат, отправив на самолете боевые знамена своей армии. Вместе с раненым генералом осталась и его жена Елизавета Васильевна, служившая мединструктором.

   19 апреля 1942 года в бою командарм М. Г. Ефремов был тяжело ранен (получив три ранения) и, не желая попасть в плен, когда обстановка стала критической, вызвал свою жену, и застрелил её и себя. Немцы, потрясенные мужеством командарма, похоронили его с воинскими почестями в селе Слободка 19 апреля 1942 года. Немецкий генерал приказал выставить пленных из армии Ефремова перед немецкими солдатами и сказал: «сражайтесь за Германию так, как сражался Ефремов за Россию». Автор памятника – известный скульптор Александр Дмитриевич Казачок. На открытии памятника он поведал почти мистическую историю создания бюста. Остановившись поначалу на варианте «парадного» памятника – генерал и в бронзе должен быть генералом, скульптор неожиданно увидел Ефремова во сне. Усталого, больного, в шапке-ушанке, замотанного шарфом от лютых холодов. Во сне генерал сказал ему: «Делай такого…» Рядом с 33 армией воевала 2 ударная армия генерала А.А. Власова, который, как известно, сдался в плен, изменил присяге и служил вермахту.


   Фотография Василия Поленова с женой на ярмарке в Тарусе в 1909 году.

   В 1888 году художник писал в одном из писем: «Мне кажется, что искусство должно давать счастье и радость, иначе оно ничего не стоит». Можно считать, что в этих словах заключен творческий принцип мастера, который он пронес через всю жизнь.



   Вот что пишет Константин Паустовский о Тарусе и её обитателях («Письмо из Тарусы», 1956):
     «Пожалуй, нигде поблизости от Москвы не было мест таких типично и трогательно русских по своему пейзажу. В течение многих лет Таруса была как бы заповедником этого удивительного по своей лирической силе, разнообразию и мягкости ландшафта. Недаром ещё с конца XIX века Таруса стала городом художников, своего рода нашим отечественным Барбизоном. Здесь жили Поленов и тончайший художник Борисов-Мусатов, здесь живут Крымов, Ватагин и многие наши художники. Сюда каждое лето приезжает на практику молодёжь из московских художественных институтов.
     За художниками потянулись писатели и учёные, и Таруса сделалась своего рода творческой лабораторией и приютом для людей искусства и науки».




   "Я не променяю Среднюю Россию на самые прославленные и потрясающие красоты земного шара. Всю нарядность Неаполитанского залива с его пиршеством красок я отдам за мокрый от дождя ивовый куст на песчаном берегу Оки!" - пишет Паустовский.

   Ватагин вспоминал о Тарусе начала XX века: «Подъезжаешь к Тарусе на пароходе или с тульского берега - хоть город, как на ладошке, а его почти не видно из-за садовой зелени, только маяками видны собор и церковь на Воскресенской горке. А весной, когда цветут яблони, Таруса красуется, как невеста в подвенечном платье… А луга какие заливные по Оке и по Таруске, какие травы и цветы - их не везде в средней полосе встретишь. Ока течёт с юга и приносит к нам и аспарагус, и энотерум, шалфей, и ломонос, и редкостный кирказон и орхидеи. На окские заливные луга ботаники приезжают собирать эти редкие растения».

   В начале 1970-х город стал любимым пристанищем диссидентов. Также продолжалась традиция 101-го километра. Здесь, скрываясь от ареста, жил Иосиф Бродский, гостил автор нашумевшего самиздатовского сборника «Белые страницы» Александр Гинзбург и приезжал Солженицын, построил себе дачу Святослав Рихтер. Писатель В.Осипов вспоминает, как в 1983 году, живя в Тарусе после двух сроков заключения под гласным административным надзором, заглянул в Сутормино к знакомым буквально на полчаса и был приговорён судом к штрафу за «нарушение административного надзора», так как пересёк невидимую городскую черту Тарусы.

Скрип телег тем сильней,
чем больше вокруг теней,
сильней, чем дальше они
от колючей стерни.
Из колеи в колею
дерут они глотку свою
тем громче, чем дальше луг,
чем гуще листва вокруг.

Вершина голой ольхи
и желтых берез верхи
видят, уняв озноб,
как смотрит связанный сноп
в чистый небесный свод.
Опять коряга, и вот
деревья слышат не птиц,
а скрип деревянных спиц
и громкую брань возниц.
Иосиф Бродский
январь 1964.Таруса.

    Воспоминанаия первой жены Солженицына, Натальи Решетовской.
    "И мы все-таки поженились. Но день нашей регистрации был днем необычным, необычным в том плане, что приходился на 27 апреля 1940 г. (Саня любил числа, кратные девяти), и к тому же мы скрыли от всех факт своей регистрации. «Сокрытие» было связано с тем, что не хотелось расстраивать мам несвоевременной женитьбой - ведь нам осталось закончить всего один университетский курс. В целях конспирации Саня даже подклеил страничку (чтобы ее не было видно) в моем паспорте, где стоял штамп о регистрации брака. И фамилию свою я не поменяла, чтобы мама обо всем не догадалась. А потом у нас был медовый месяц. Август мы провели в Тарусе. Сняли на окраине небольшую хатку и стали жить. Мебели в ней почти не было, только столик и скамеечка на веранде. Спали, как в романтическом кино, - на сене, даже подушки были набиты сеном. В связи с Саниной малярией находиться на солнце и купаться в Оке ему было противопоказано. И мы предпочитали уходить в лес, сидели под березами на траве и читали «Войну и мир» Льва Толстого и стихи запрещенного в то время Есенина.


   Святослав Рихтер любил свою тарусскую дачу и считал её идеальным местом, чтобы творить. Пианист проводил много времени днём, гуляя по окрестностям Тарусы, слушая звуки природы и вдыхая лесные ароматы, а по вечером устраивал себе ещё одну прогулку, на этот раз более долгую и насыщенную. Именно здесь, в своем любимом «Доме на Оке», Рихтер за одно лето подготовил более 10 программ для зарубежных гастролей.
     Однажды к избушке Рихтера приплыл на моторной лодке Константин Георгиевич Паустовский. После он написал рассказ «Избушка в лесу». Вот как передал писатель разговор о пианисте со старым бакенщиком: «...Да нешто вы не знали, что у нас здесь музыкант живет? Душа-человек!.. Зря народ не будет из-за музыки беспокоиться... Ведь до чего дошло! Каждый день караулят, особенно девушки, когда он заиграет... И вдруг, поверите ли, вздрогнул я весь, будто меня обожгло, - из леса, из той темноты и тишины зазвенели будто сотни колокольчиков. Таким, знаете, легким переливом, а потом рассыпались по лесу, будто голубиная стая по грозовой туче. И запел лес как-то громко, будто человек, что вертается с далекой стороны и дает, значит, знать незнамо кому, может, жене иль невесте-красавице, что подходит до родного дому. Хлынуло на меня, понимаешь, мыслями, а тут еще кажется, что весь лес и вода в Оке до самого дна, и небо, и все листья - все поет, все тебя берет за сердце и уводит незнамо куда».


Целый день стирает прачка,
Муж пошел за водкой.
На крыльце сидит собачка
С маленькой бородкой.

Целый день она таращит
Умные глазенки,
Если в доме кто заплачет –
Загрустит в сторонке.

А кому сегодня плакать
В городе Тарусе?
Есть, кому сегодня плакать -
Девушке Марусе.

Да и как же ей не плакать?
В городе Тарусе -
Петухи одни да гуси,
Господи Исусе…

Кабы мне такие перья
Да такие крылья,
Улетела б прямо в дверь я,
Да бросилась в ковыль я…

Чтоб глаза мои на свете
Больше б не глядели,
Петухи да гуси эти
Больше б не галдели.

Опостылели Марусе
Петухи да гуси…
Скольки бродит по Тарусе,
Господи Исусе…
Ох, скольки бродит по Тарусе,
Господи Исусе…
Николай Заболоцкий.








   Во дворике поликлиники.

ЗАБОЛОЦКИЙ В ТАРУСЕ

Мы оба сидим над Окою,
Мы оба глядим на зарю.
Напрасно его беспокою,
Напрасно я с ним говорю!

Я знаю, что он умирает,
И он это чувствует сам,
И память свою умеряет,
Прислушиваясь к голосам,

Присматриваясь, как к находке,
К тому, что шумит и живет...
А девочка-дочка на лодке
Далеко-далеко плывет.

Он смотрит умно и степенно
На мерные взмахи весла...
Но вдруг, словно сталь из мартена,
По руслу заря потекла.

Он вздрогнул... А может, не вздрогнул,
А просто на миг прервалась
И вдруг превратилась в тревогу
Меж нами возникшая связь.

Я понял, что тайная повесть,
Навеки сокрытая в нем,
Писалась за страх и за совесть,
Питалась водой и огнем.

Что все это скрыто от близких
И редко открыто стихам..
На соснах, как на обелисках,
Последний закат полыхал.

Так вот они - наши удачи,
Поэзии польза и прок!..
- А я не сторонник чудачеств,-
Сказал он и спичку зажег.



   В Тарусе Заболоцкий встретился с писателем Константином Георгиевичем Паустовским, который подарил 24 августа 1957 ему свою недавно изданную книгу «Повесть о жизни» с дарственной надписью: «Дорогому Николаю Алексеевичу Заболоцкому - в знак глубокого преклонения перед классической силой, мудростью и прозрачностью его стихов. Вы - просто колдун!». А в письме Каверину 1 сентября 1957 он написал: «Здесь летом жил Заболоцкий. Чудесный, удивительный человек. На днях приходил, читал свои новые стихи - очень горькие, совершенно пушкинские по блеску, силе поэтического напряжения и глубине».

    Этот дом принадлежал дедушке Марины по материнской линии - Александру Даниловичу Мейну. И они, живя на даче в Песочном, часто приезжали сюда в гости. Назывался дом "У Тью". Дело в том, что Александр Данилович был женат на бывшей гувернантке Цветаевых - швейцарке Сусанне Давыдовне. Дети называли ее Тетя, но так как она сама по-русски говорила с акцентом, то сама себя называла "Тью". Так оно и повелось. Александр Данилович купил дом для Сусанные в 1899 году. И после его смерти она прожила в нем еще целых 20 лет.
     Марина и Анастасия Цветаевы в детстве очень любили бывать в этом доме. Он им всегда казался праздничным, нарядным, большим. Вот, как о нем вкусно писала Анастасия: "Шли туда обычно семьей или мама с нами, тремя младшими детьми. Играть, шуметь, бегать, драться - у Тети было нельзя, и за столом надо было сидеть очень чинно. Но весь быт Тети был так уютен, наряден, красив, особен, что мы любили ходить к ней. В нашей даче, кроме рояля, все было почти по-деревенски просто. У Тети в доме были ковры, чехлы на мягкой мебели, дорогие сервизы, занавесы, венский шкаф - часы, игравшие, как оркестр. За столом подавала прислуга в белой наколке, тарелки были нагретые, перед прибором каждого из нас ждала коробка шоколадных конфет с "серебряными" или "золотыми" щипчиками. Бульон - в толстых чашках; для нас жарили цыплят. Чай пили на веранде с резными деревянными украшениями, на белоснежной скатерти. Нас ждали отборные яблоки. Сад у Тети был расчищен; клумбы с цветами, песок, большой плодовый сад, сирень, липовая аллея, кусты ягод. Иногда Тетя готовила и сама, сердито гремя посудой, тогда мы ели чудные швейцарские кушанья".


Детство, верни нам, верни
Все разноцветные бусы,-
Маленькой, мирной Тарусы
Летние дни.
(М. Цветаева)



Ах, золотые деньки!
Где уголки потайные,
Где вы, луга заливные
Синей Оки?

Старые липы в цвету,
К взрослому миру презренье
И на жаровне варенье
В старом саду.

К Богу идут облака;
Лентой холмы огибая,
Тихая и голубая
Плещет Ока.

Детство верни нам, верни
Все разноцветные бусы, –
Маленькой, мирной Тарусы
Летние дни.
Марина Цветаева.



   Дом, где жил Паустовский.



   У входа на старое кладбище.



   Могила Паустовского.





   Рядом с могилой Паустовского могила Ариадны, дочери Марины Цветаевой. В 1918 году М.Цветаева напишет в одном из своих стихотворений:
— Сивилла! Зачем моему
Ребёнку — такая судьбина?
Ведь русская доля — ему…
И век ей: Россия, рябина…
     Вся последующая жизнь Ариадны стала служением памяти родителей, и, конечно, в первую очередь матери - поэта Марины Цветаевой. Ей надо было собрать весь цветаевский архив, издать всё, что можно. Добиться реабилитации отца. И она это сделала.
     Когда-то Борис Пастернак написал ей в ссылку, что он старается уничтожать все лишние бумаги, с которыми не работает. «Когда меня не станет, от меня останутся только твои письма, и все решат, что кроме тебя я ни с кем не был знаком. Ты опять поразительно описала и свою жизнь, и северную глушь, и морозы, и было бы чистой болтовнёй и празднословием, если бы я упомянул об этом только ради похвал. Вот практический вывод. Человек, который так видит, так думает и так говорит, может совершенно положиться на себя во всех обстоятельствах жизни. Как бы они не складывались… он вправе с лёгким сердцем вести свою, с детства начатую, понятную и полюбившуюся линию, прислушиваясь только себе и себе доверяя. Радуйся, Аля, что ты такая. Что твои злоключения перед этим богатством!»


   И тут же жена и сын Паустовского.

   Русский художник Эдуард Штейнберг. Он умер в Париже, а похоронен на берегу реки Таруса. И его слова.
     "Каждый год уезжаю на несколько месяцев в Тарусу – там я вырос, учился, там у меня друзья. Иногда я там работаю, а иногда, если устаю в Париже, то предпочитаю в Тарусе просто дышать... Я вообще очень люблю Россию.
– За что?
– За то, что она – больной ребенок. Чтобы понять, почему Россия больна, надо нашу историю почитать да в нашей шкуре пожить... Ее научили меня любить отец и... жизнь."


   От кладбища почти до самого впадения реки Тарусы в Оку идёт тропинка. Здесь ходили все знаменитые люди, что жили тут. Здесь мы встретили и бабушку Клаву. Ей 84 года и она ухаживает за своей сестрой. которой далеко за 90.




Cтихотворение Варлама Шаламова, посвященное Надежде Мандельштам, часто гостившей у Паустовских.
Карьер известняка
Районного значенья
И робкая река
Старинного теченья

Таруса. Русский Рим,
А не посёлок дачный,
Мечты усталый дым,
Усталый дым табачный.

Здесь громки имена
Людей полузабытых,
Здесь сеют семена
Не на могильных плитах.

Не кладбище стихов,
А кладезь животворный,
И — мимо берегов –
Поток реки упорный…

Здесь тени, чьё родство
С природой, хлебом, верой,
Живое существо,
А вовсе не химера.

Хранилище стиха,
Предания и долга,
В поэзии Ока
Значительней, чем Волга.

Карьер известняка
Районного значенья
И светлая река
Старинного теченья…






   Добрая бабушка угостила Савелия земляникой.

   Её огородик.




   Виктор Борисов-Мусатов, великий русский ходожник. В одном из последних писем к А. Бенуа: «…Теперь я живу в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грез и фантазий среди березовых рощ, задремавших в глубоком сне осенних туманов… Я создал себе свою жизнь. Как-то странно - такая тишина среди всеобщего смятения. Какие-то слухи долетают до меня. Какие-то дороги забастовали. Какие-то надежды, какие-то ужасы… Как странно. Давно ли я был в Москве, в столице Российской империи и скоро вновь буду в ней, но уже в столице Российской Республики. Как в сказке. Заснул. Проснулся. Прошло мгновение ока. А между тем уже сто лет пролетело. Повсюду жизнь.



   Свои впечатления о дореволюционной Тарусе А. Толстой выразил в рассказе «Пути культуры» (набросок с натуры). Писатель ярко обрисовал полнейший застой жизни в захолустном тогда уездном городе - тихой обители купцов и мещан, которые вели замкнутый образ жизни, детально описал виды тарусских окрестностей в середине лета 1916 года: «...Было жарко, хотя подувал ветерок, шелестя поспевающими ржами. Их желтые полосы, белесые овсы и розовые гречихи лежали, как заплаты, на волнистых полях, где, пропадая в лощинах, тянулась такая знакомая, такая всегдашняя межа в три колеи. Лениво плавали коршуны в глубоком небе. Вдалеке между темными лесами блестела излучина Оки».


   В Тарусе родился и жил писатель и литературовед Анатолий Корнельевич Виноградов - сын учителя двухклассной уездной школы, автор книг «Осуждение Паганини», «Черный консул», «Три цвета времени». К Анатолию Корнельевичу приезжал Антон Семенович Макаренко. Вот как он описал в дневнике Оку и Тарусу: «Таруса, пять часов утра, 11-го августа. По реке медленно клубится под высоким лесным берегом слоистый нарядный туман. Солнце взошло широкое, красномордое, недовольное чем-то. Нехотя, не глядя, по привычке бросило свои еще холодные лучи на землю, на леса, на туманы, потом как будто даже отвернулось. Но река быстро поголубела и в ней проснулись отражения палевых мелких тучек. Туман поплыл быстрее. Верхние его пряди играючи полезли на пологий берег. Далеко, за поворотом реки он поднимается плотной белой постелью».


   Камень Марины Цветаевой, установленный там, где она хотела, чтобы ее похоронили: на высоком берегу Оки, откуда открываются ее бескрайние дали.



   Это второй камень. А начиналась история так. Летом 1962г. в Тарусу приехал безвестный студент из Киева Семен Островский, который прочитал рассказ «Кирилловны» и сумел на свои скудные средства установить первый Камень памяти Марине Цветаевой - на высоком берегу Оки близ дома, где жила в Тарусе Ариадна Эфрон. Через несколько дней напуганная «разгулом вольностей» советская власть уничтожила этот Камень Памяти «белогвардейской поэтессе» Цветаевой.

   Знакомство с Тарусой у Бориса Асафовича Мессерера началось с младенчества, когда его грудным ребенком привезли в Поленово. Через несколько лет он уже жил в Тарусе. После войны Мессерер стал приезжать в Дом творчества в Поленове, откуда легко было добраться до Тарусы. Туда ходили в магазины, на базар и погулять по улицам. «Я обожал Тарусу», - скажет Борис Асафович в интервью тарусской журналистке Зое Виноградовой. В 1970-е годы Мессерер знакомит с Тарусой Беллу Ахмадулину. Живут в домах творчества около Ладыжина, Поленова, на даче Рихтера, в Тарусе. Много прогулок по живописным окрестностям и интересные встречи с живущими здесь художниками и писателями.Затем перерыв в двадцать лет, и опять Таруса. Как результат - замечательная книга стихов Ахмадулиной и акварелей Мессерера - «Таруса», В том же интервью Белла Ахатовна так скажет о Тарусе: «Таруса всегда была для меня важным местом в жизни. Прежде всего, это место, возглавленное и осененное Мариной Цветаевой». Борис Асафович продолжает: «Если Бог мне даст еще немного пожить на этом свете, то хотя бы немного хотелось бы пожить и в Тарусе».







Быть по сему: оставьте мне
закат вот этот за-Калужский,
и этот лютик золотушный,
и этот город захолустный
пучины схлынувшей на дне.
Нам преподносит известняк,
придавший местности осанки,
стихии внятные останки,
и как бы у ее изнанки
мы все нечаянно в гостях.
В блеск перламутровых корост
тысячелетия рядились,
и жабры жадные трудились,
и обитала нелюдимость
вот здесь, где площадь и киоск.
Не потому ли на Оке
иные бытия расценки,
что все мы сведущи в рецепте:
как, коротая век в райцентре,
быть с вечностью накоротке.
Мы одиноки меж людьми.
Надменно наше захуданье.
Вы – в этом времени, мы – дале.
Мы утонули в мирозданье
давно, до Ноевой ладьи.
Белла Ахмадуллина.








   Из интервью Беллы Ахмадулиной.
– Белла Ахатовна, говорят, что для вас Таруса – как Михайловское для Пушкина. Одобряете такое сравнение?
– Ну, если нескромно посягнуть на такое сравнение, то можно это сказать. Потому что слова Пушкина «На свете счастья нет, но есть покой и воля» – это как раз то ощущение. Я в первый раз появилась в Тарусе в начале 80-х годов. Мне теперь смешно и скучно об этом говорить, но я тогда была под запретом для печати. И 80-й год был очень печален для меня и для всех моих друзей. Были и смерти, и вынужденные отъезды близких людей. Например, с Васей Аксеновым у нас была разлука на семь лет. А мы тогда думали – навсегда. Он и сейчас мой ближайший товарищ. Но тогда было непонятно, как я пережила этот год. И вот в начале 81-го года я уехала в Тарусу как член семьи. Мне очень нравилась эта роль – быть просто женой художника.












   Владимир Железников написал в Тарусе знаменитую повесть "Чучело".






   В Ладыжино под Тарусой в 1915 году жил Константин Бальмонт, с женой Екатериной Алексеевной и дочерью. Нина Константиновна вспоминает: "Балтрушайтис жил в Тарусе. Он жил с Марией Ивановной, своей женой и с сыном Жоржиком. То я у них гостила, то они у нас гостили, и Балтрушайтис иногда приходил на заре, кидал камешки в окошко Бальмонту. Тот выходил к нему, и они уходили гулять до утреннего кофе. Приходили по колено в росе, с промокшими ногами, но страшно довольные. Обычно, как всегда, Юргис Казимирович молча всё это проделывал. Очень был молчаливый человек… Но не мрачный, а именно молчаливый, спокойный…»


   Святой источник под Воскресенской горой, отделённой от центра глубоким Игумновым оврагом. Рядом часовня в честь Боголюбской иконы Божьей Матери (в 1848 году избавившей горожан от бедствий, связанных со свирепствующей вблизи Тарусы холерой).





   Детская библиотека.



   Юрий Казаков: «Леса кругом горят осенним пожаром. По утрам пойма Оки наливается голубым туманом, и ничего тогда не видно сверху, только верхушки холмов стоят над туманной рекой красными и рыжими островами. Иногда дали мутнеют и пропадают - начинает идти мельчайший дождь, и каждый лист одевается водяной пленкой. Тогда лес становится еще багряней и сочней, еще гуще но тонам, как на старой картине, покрытой лаком... Трава, елки и кусты затканы паутиной, и жестяно гремят под сапогами шоколадные дубовые листья. Покрикивают буксиры на Оке, зажигаются вечерами бакены, гудят по склонам холмов трактора, и кругом такие милые художнические места - Алексин, Таруса, Поленово, кругом дома отдыха и такая мягкая, нежная осень, хоть время идет уж к середине октября...»

   Я взял ведро, чтобы набрать в роднике воды. Я был счастлив в ту ночь, потому что ночным катером приезжала она…Ночь была вокруг меня, и папироса, когда я затягивался, ярко освещала мои руки, и лицо, и сапоги, но не мешала мне видеть звезды, - а их было в эту осень такое ярчайшее множество, что виден был их пепельный свет, видна была освещенная звездами река, и деревья, и белые камни на берегу, темные четырехугольники полей на холмах, и в оврагах было гораздо темнее и душистее, чем в полях.И я подумал тут же, что главное в жизни - не сколько ты проживешь: тридцать, пятьдесят или восемьдесят лет, - потому что этого все равно мало и умирать будет все равно ужасно, - а главное, сколько в жизни у каждого будет таких ночей.
      Так написал Юрий Казаков в рассказе «Осень в дубовых лесах». Этот рассказ — о встрече с любимой женщиной.








   Боевой кот.







   «Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», -
сказала Марлен Дитрих, познакомившись с ним незадолго до его смерти. В театре она стала перед ним на колени, не в силах выразить на русском языке свои чувства в душе к К.Г.Паустовскому.
     Через два дня после смерти писателя 17 июля 1968 года М. Алигер написала:

Паустовского Таруса хоронила,
На руках несла, не уронила,
Криком не кричала, не металась,
Лишь слеза катилась за слезою.
Все ушли, она одна осталась
И тогда ударила грозою.
Tags: Калужская земля
Subscribe

Posts from This Journal “Калужская земля” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments